Nokto de la Galaksia Fervojo (kneiphof) wrote,
Nokto de la Galaksia Fervojo
kneiphof

Categories:

Башня на Эйзере – мемориал мира и место паломничества фламандских националистов

BILD2001.JPG

На самом западе Бельгии, на окраине небольшого городка Диксмёйде (Diksmuide), на берегу реки Эйзер стоит несколько странный монумент – башня, своим внешним видом напоминающее что-то из антиутопий. Эта башня, носящее название Башня на Эйзере (Эйзерторен), одновременно является и Монументом Мира, посвященным погибшим солдатам Первой Мировой войны, и одним из центральных символов фламандского национализма. Название башни IJzertoren буквально значит «Башня на Эйзере» по названию реки, но поскольку название реки ононимично с нидерландским словом «железо» (ijzer), название башни также звучит, как «Железная башня». Что, опять же, вызывает (по крайней мере лично у меня) ассоциации с чем-то антиутопическим. Да и эстетика, эдакое «мрачное ар-деко», тоже способствует.

Как же так получилось, что один монумент несет столь разные значения? Хотите узнать?

Для этого нам придется познакомиться с историей вопроса, с историей фламандского движения.

Корни «фламандской проблемы» уходят в XVIII век. Тогда нынешняя Бельгия (плюс-минус) принадлежала австрийским Габсбургам и была известна, как Австрийские Нидерланды. Несмотря на то, что в политическом смысле тогдашние бельгийские земли были австрийскими, вся сфера культуры была «французской». В этом, конечно, нет ничего удивительного – тогда французская культура «подмяла» под себя всю Европу. В землях Австрийских Нидерландов языком политики культуры был не немецкий, а французский. Даже фактическое правительство, составившее из генерал-губернатора, полномочного министра и их администрации, назначенных австрийским императором, все свое делопроизводство вели на французском. Даже во фламандских регионах французский был языком культуры, литературы, высшего общества.

При этом уже тогда фламандцы, говорящие на нидерландском (точнее – на разных фламандских диалектах), составляли абсолютное большинство населения южнонидерландских (бельгийских) земель. Однако социальная элита – аристократия и буржуазия – использовали французский, и мнение черни их мало интересовало. За редчайшим исключением. Одним из таких исключений был журналист Ян Баптист Верлой (Jan Baptist Verlooy). В 1788 году он опубликовал трактат-памфлет «Трактат о неуважении к родному языку в Нидерландах» (Verhandeling op d'Onacht der moederlyke Tael in de Nederlanden). Под «Нидерландами» подразумевались Австрийские Нидерланды, т.е. Бельгия. В этом трактате Верлой в частности призывал к использованию нидерландского языка в образовании и театре, но какого-либо заметного влияния его работа не оказала.

После независимости Бельгии положение принципиально не изменилась. Французский оставался языком социальной элиты, в том числе и в чисто фламандских городах (Генте, Антверпене). Таким образом, во Фландрии языковой вопрос скорее обрел не этнический, а социальный характер. Дальше всего этот процесс зашел в Брюсселе. Несмотря на доминирование франкоязычных элит как минимум с XVIII века, абсолютное большинство населения, в том числе и средние классы, говорили на нидерландском (брабантском диалекте). Но к концу XIX века все «приличное» население Брюсселя перешло на французский, а нидерландский стал языком низших слоев населения, можно даже сказать – социальной стигмой.

Если во Фландрии доминировали франкоязычные социальные группы (офранцузившиеся фламандская буржуазия, так называемые «франскильёны»), то в Бельгии в целом доминировали франкоязычные валлонские регионы. Именно здесь началась промышленная революция, сделавшая Бельгию одним из самых экономически развитых государств XIX века. Промышленным мотором Бельгии стали домны, шахты и заводы Валлонии (Монса, Льежа, Шарлеруа…), ее политическим и культурным центром – офранцузившийся Брюссель, а Фландрия стала чем-то вроде «внутренней колонии» – сельскохозяйственным придатком и источником дешевой рабочей силы. Вплоть до конца XIX века (по крайней мере, до его последней четверти) во Фландрии было по сути только два «современных» города – текстильный промышленный Гент, «бельгийский Манчестер», и торгово-портовый Антверпен. В остальном же Фландрия оставалась бедным сельскохозяйственным регионом.

В XVIII веке фламандское сельское хозяйство было одним из самых прогрессивных в Европе. Иностранные путешественники с восторгом писали о том, насколько интенсивно фламандцы обрабатывают землю, буквально «выжимая» из нее все возможное. Увы, в XIX веке Фландрия попала в классическую мальтузианскую ловушку. Население росло, возможности расширять сельскохозяйственный ареал, конечно, не было, наделы постоянно уменьшались. Единственной возможностью выживать стало надомное производство – в первую очередь производство льняных тканей. Фламандские крестьяне не покладая рук трудились на своих полях и за своими ткацкими станками – но, несмотря на это, нищали из поколения в поколение.

Окончательная катастрофа случилась в середине XIX века,в 1848-1850 годах. Тогда по всей Западной Европе прокатился так называемый «сельскохозяйственный кризис». Фактически он был последним голодом в Европе в мирное время. Самым страшным эффектом кризиса был «картофельный голод» в Ирландии, но кризис ударил и по континентальной Европе, в том числе и по Бельгии. «Полноценного» голода в Бельгии все-таки, к счастью, не было, но кризис привел к дальнейшему разорению и обнищанию фламандского крестьянства. Одновременно с сельскохозяйственным кризисом по Фландрии ударил и кризис традиционного текстильного производства. По иронии судьбы, его источником стала Ирландия.

В отличие от хлопка, обработка которого была механизирована в XVIII-начале XIX века, механизировать производство льняных тканей удалось только к середине XIX века. Европейским центром этого производства стал Ольстер (Северная Ирландия). Поток дешевых ирландских тканей буквально в один момент уничтожил все фламандское надомное текстильное производство, которое, напомню, было одним из двух столпов фламандского крестьянства.

Вот и получается, что в середине XIX века значительная часть фламандского населения лишилась обоих источников доходов. Думаю, о социальных последствиях несложно догадаться. С тех пор слово «Фландрия» в Бельгии стало синонимом отсталости и нищеты.

Разорившиеся фламандские крестьяне-ткачи искали любые способы выжить. Многие пошли работать на валлонские заводы и, в особенности, шахты. Там они фактически оказались на положении гастарбайтеров в собственной стране. Многие переселились в Валлонию навсегда. Зная это, можно было бы ожидать возникновения в Валлонии фламандской общины. Но нет – нидерландский язык был такой стигмой, что осевшие в Валлонии фламандцы старались как можно быстрее перейти на французский. Отказ от нидерландского языка и фламандской идентичности был единственным способом выкарабкаться с социального дна. Сейчас в Валлонии много людей с фламандскими фамилиями, но фламандцами они себя уже, как правило, не считают, хотя многие помнят о своих корнях.

Другие же не перебирались в Валлонию навсегда, работая в Валлонии вахтовым методом. Для их перевозки с 1860-х годов была создана система «дешевых рабочих поездов». Фактически это было нечто вроде «четвертого класса», если не хуже. Нередко для перевозки людей использовались товарные вагоны.

IMG_20190622_143447.jpg
IMG_20190622_143424.jpg
Посмотрите на эти фотографии. Нет, это не перевозка зэков в бельгийском «столыпинце». Это – фламандские рабочие, которые едут на шахты и заводы Валлонии стороить экономическое процветание Бельгии. Процветание, от которого им перепадало совсем немного.

Справедливости ради стоит отметить, что услугами «дешевых рабочих поездов» пользовались и валлонские рабочие. Но основной «целевой аудиторией» все-таки были фламандцы.

Кроме того, фламандские гастарбайтеры ездили работать в промышленности и сельском хозяйстве на север Франции.

EtnZuiv-1.gif
Фламандский сатирический журнал "Лёвенский Уленшпигель", 1918 год. Слева – элита (подразумевается – франкоязычная буржуазия) едет в Брюссель, справа – фламандские гастарбайтеры едут к угольным шахтам Валлонии и свекольным полям Франции. Бедная Фландрия!!

В общем, до конца XIX века жизнь среднестатического фламандца нельзя было назвать легкой. Конечно, для представителей валлонского пролетариата жизнь вряд ли была многим легче в экономическом плане, но они хотя бы не находились на положении граждан второго сорта.

Таким образом к Первой Мировой войне фламандцы, составлявшие большую часть населения, были фактически гражданами второго сорта в собственной стране. Бедной, униженной, нередко презираемой частью населения. И в то же время – потихоньку осознававшей свои права. С последней четверти XIX века индустриализация наконец докатилась и до Фландрии. Экономическое положение начало улучшаться. В конце XIX фламандское движение достигло первых успехов. До языкового равноправия было еще далеко, но уже были приняты некоторые законы, регулирующие употребление языка. Например, фламандцы получили право использовать свой язык в суде. До этого заседания суда велись на французском. Большинство фламандцев не могли ни ознакомиться с материалами дела, ни сказать слово в свою защиту (буквально). Судья мог «по доброте душевной» пойти навстречу и предоставить переводчика, но это не было обязанностью.

Накануне и в начале Первой Мировой войны бельгийская армия была отражением бельгийского общества. Большую часть нижних чинов составляли фламандцы. Это объясняется не только общим демографическим перевесом фламандцев в Бельгии, но и тем, что в начале войны в первую очередь были захвачены валлонские регионы, где просто не успели провести мобилизацию. В то же время офицерский корпус был большей частью франкоязычным. Даже фламандские по происхождению офицеры использовали французский.

В коллективной памяти фламандцев до сих пор осталось выражение Et pour les Flamands la même chose (“Ко фламандцам тоже относится”). Означает оно, что франкоязычные офицеры отказывались переводить приказы для фламандцев, и лишь повторяли (по-французски) «И к фламандцам тоже относится». В результате фламандцы, не понимающие приказы, гибли под немецкими пулями. Впрочем, это все-таки миф. Офицеры все-таки не были такими идиотами, что бы посылать своих солдат на верную смерть. Но факт заключается в том, что свойственный, наверное, всем армиям социальный антагонизм, в Бельгии также приобрел культурно-этнический оттенок. Настроения фламандцев выражались фразой Hier ons bloed, waar ons recht? – Здесь наша кровь, где наши права?

Первая Мировая война имела характер по-настоящему «народной войны», поскольку во всех воюющих странах основу армии составили широкие народные массы, т.е. в значительной мере мобилизованные представители рабочего класса. Одним из последствий Первой Мировой войны стала эмансипация рабочего класса. Его представители считали, что сражаясь на протяжении четырех лет за свою страну они заслужили лучшую долю и в мирной послевоенной жизни. Требования были как политическими (всеобщее избирательное право), так и социально-экономическими (законодательство в области труда и т.д.).

В Бельгии же эти требования приобрели и этнический характер. Фламандцы, на протяжении четырех лет сражавшиеся за Бельгию, требовали равноправия в собственной стране. Таким образом, хотя фламандское движение родилось одновременно с Бельгией, по-настоящему массовым оно стало именно в результате войны. Основные принципы фламандского движения были сформулированы в окопах. Двумя важнейшими из них были стремление к автономии (о сепаратизме тогда практически никто не говорил, абсолютное большинство фламандцев желало не независимости Фландрии, а равноправия в Бельгии) и пацифизм.

Да, это может показаться странным, но принципиальный пацифизм всегда был и остается одним из краеугольных камней фламандского движения, и даже всего фламандского национализма в целом. Да, были и отступники – а именно, фламандские добровольцы СС, вступившие в коллаборацию с немцами во время Второй Мировой войны. Но все-таки в мирное время никто из фламандского движения, даже из его самых экстремистских (сепаратистских) течений, никогда не прибегал к терроризму или каким-либо другим насильственным методам. В отличие от североирландских, баскских или корсиканских «коллег», например.

После войны фламандские ветераны даже сформировали свою партию, «Фронтовую партию» (Frontpartij), которая фактически стала первой фламандской политической партией. Правда, особого успеха в политике Фронтовая партия не добилась. Однако в каждой из трех классических политических партиях Бельгии (католической, либеральной и социалистической) сформировалось свое фламандское крыло. Фламандское движение стало неотъемлемой частью политической жизни Бельгии.

Вот так и получилось, что воинский мемориал павшим в Первую Мировую солдатам одновременно стал фактически главной «точкой силы» фламандского движения и местом паломничества фламандских националистов (буквально).

Башню на Эйзере начали строить в 1928 году и открыли 24 августа 1930 года. Она с самого начала сознательно создавалась, как святыня фламандского движения. «Святыня» в данном случае - не лишний пафос, а самое подходящее определение. В крипте Башни на Эйзере были похоронены несколько фламандских солдат, которые фактически стали почитаться, как святые фламандского движения. В то же время кроме фламандцев в этой же крипте были похоронен и солдат-валлон, который погиб вместе с двумя фламандскими солдатами-братьями.

Еще до начала строительства башни, с 1920 года, окрестности Диксмёйде стали местом, где фламандским движением ежегодно органищовывалось так называемое Паломничество на Эйзер (IJzerbedvaart), действо, напоминающие религиозный ритуал. В ходе первого Паломничества было принято так называемое «Завещание Эйзера» (IJzertestament), фактически – «символ веры» фламандского движения. Звучал он так: Nooit Meer Oorlog, Godsvrede, Zelfbestuur. Буквально – Нет войне, Божий Мир, Самоуправление (для Фландрии). То есть, во современных формулировках – Пацифизм и Автономия. С тех Паломничество на Эйзер стало ежегодной традицией.

Однако, Паломничество на Эйзер, как и все фламандское движение в целом, оказалось запятнанным коллаборацией с нацистами во время оккупации Бельгии в ходе Второй Мировой войны.

15 марта 1946 года Башня на Изере была разрушена взрывом. К счастью, никто не пострадал. Ответственные за взрыв никогда не были найдены, но скорее всего ими были офицеры бельгийской армии, для которых Башня на Изере прежде всего была символом фламандской коллаборации с нацистами.

Башня была восстановлена в 1952-1965 годах. Архитектор восстановленной башни - Роберт ван Авербеке (Robert Van Averbeke, 1903-1981). Он же был автором первой Башни на Изере. Высота новой башни - 84 метра, первая башня была ниже. А из обломков первой башни построили Ворота Мира (Paxpoort), которые оформляют вход на территорию монумента.

Сейчас в башне расположен музей, посвященный Первой Мировой войне и истории фламандского движения. Музей, нужно сказать, довольно объективный, какой-либо особой «валлонофобии» я там не заметил. Насколько я помню, информация там дублируется и на французском. Хотя не думаю, что эта достопримечательность пользуется особой популярностью у валлонских туристов.

BILD2002.JPG
Общий вид комплекса: Ворота Мира, Башня на Эйзере, а перед ними – сама река Эйзер, давшая башне название.

BILD2003.JPG
Ворота Мира.

BILD2004.JPG
Крипта. Аббревиатура AVV - VVK (Alles voor Vlaanderen - Vlaanderen voor Kristus) означает «Все ради Фландрии - Фландрия ради Христа» и напоминает о католическом характере фламандского движения. Да, фламандское движение было букаально пропитано католичеством.

Hier liggen hun lijken
Als zaden in ’t zand
Hoop op de oogst
O Vlaanderland

Здесь лежат их трупы
Как семена в песке
Надежда на урожай
О Фландрия

Надежда на то, что жертва фламандских солдат не была напрастной.

BILD2005.JPG
Вид с башни на город.

BILD2006.JPG
Вид на крипту и Ворота Мира.

В нескольких километрах от Башни на Эйзере расположена еще одна военная достопримечательность - Траншея смерти (Dodengang). Это – единственный сохранившийся (хотя скорее, все-таки, реконструированный) фрагмент бельгийских полевых укреплений Первой Мировой войны.

Именно здесь в 1914 бельгийской армии удалось остановить наступление немецкой армии, таким образом удержав небольшой кусочек национальной территории на самом западе страны. Конечно, не без помощи союзников. На протяжении почти всей войны линия фронта в этом месте практически не менялась. Да, «Траншея смерти» – это фрагмент того самого Западного фронта, на котором без перемен. В некоторых местах Траншею смерти от немецких позиций отделяло всего несколько метров. Обе стороны регулярно устраивали вылазки, здесь все простреливалось. В общем, название «Траншея смерти» говорит само за себя.

BILD2009.JPG
Ар-декошная часовня на пол пути от Башни к Траншее. Судя по датам – в память о Первой Мировой войне.

Сейчас Траншея смерти – музей под открытым небом.

BILD2010.JPG
BILD2011.JPG
BILD2012.JPG
BILD2014.JPG
BILD2015.JPG
BILD2013.JPG
In Flanders fields the poppies blow
Between the crosses, row on row,
That mark our place; and in the sky
The larks, still bravely singing, fly
Scarce heard amid the guns below.

We are the Dead. Short days ago
We lived, felt dawn, saw sunset glow,
Loved and were loved, and now we lie
In Flanders fields.

Take up our quarrel with the foe:
To you from failing hands we throw
The torch; be yours to hold it high.
If ye break faith with us who die
We shall not sleep, though poppies grow
In Flanders fields.

Автор стихотворения – канадский военный хирург Джон Маккрей, воевавший в Бельгии.

Перевод

На полях Фландрии колышутся маки
Среди крестов, стоящих за рядом ряд,
Отмечая место, где мы лежим. А в небе
Летают ласточки, храбро щебеча,
Заглушаемые громом пушек на земле.

Мы Мёртвые. Не так давно
Мы жили, видели рассветы, горящие закаты,
Любили и были любимы, а теперь мы
Лежим на полях Фландрии.

Примите из наших рук
Факел борьбы с врагом,
Он ваш, держите его высоко.
Если вы уроните нашу веру, — тех, кто погиб,
Мы не сможем спать, хотя маки растут
На полях Фландрии.

А вот, что я увидел в ходе прогулки от вокзала к Башне.

BILD2016.JPG
Вокзал.

BILD2017.JPG
Историческое здание на привокзальной площади. Не исключено, что бывший вокзал сети международных трамваев (характерная архитектура).

«Историческая» застройка центра города (точнее - городка). В кавычках потому что в ходе войны весь городок был практически стерт с лица земли. После войны среди бельгийской архитектурной общественности развернулась дискуссия о том, как восстанавливать разрушенные города? Между собой боролись два течения, модернисты и традиционалисты. Модернисты были сторонниками современной архитектуры, традиционалисты настаивали на воссоздании довоенного состояния. Как видно из фотографий, традиционалисты победили:

BILD1996.JPG
BILD1997.JPG
BILD1998.JPG

Интересный промарх: «Мучная мельница Диксмёйде»:

BILD1999.JPG
BILD2000.JPG
Tags: Бельгия, Западная Фландрия, Первая Мировая война, Фландрия, архитектура, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments