Nokto de la Galaksia Fervojo (kneiphof) wrote,
Nokto de la Galaksia Fervojo
kneiphof

Categories:

Нотр-Дам и Кинкаку-дзи


Фото из википедии для привлечения внимания.

Пожар Нотр-Дам-де-Пари вызвал волну обсуждения в блогах. Помимо абсолютно неадекватных комментариев типа «сгорело капище – туда ему и дорога», в обсуждениях также нередко высказывались серьезные и интересные мненияи суждения о допустимости и границах реставрации в целом, определениях аутентичности, сравнительной ценности копии и оригинала и т.д.

Я сам уже давно задумывался о написании поста на эту тему, и данное печальное событие заставило меня наконец-то сесть, и систематически сформулировать свои мысли в виде текста. Я бы даже сказал – в виде эссе. Да, думаю, что именно название «эссе» подходит для характеристики последующего текста. Эссе, по крайней мере в западной академической традиции – это не строгая научная статья со ссылкой в каждом абзаце, а относительно вольное «рассуждение на тему». Вот что-то подобное у меня и получилось.

Прежде всего – пару слов о самом поводе. Да, сложно не скатиться в сентиментальные банальности, но мне действительно было сложно сдержать слезы. На протяжении нескольких часов я «не отлипая» смотрел французские новости, где пожар, разумеется, можно было наблюдать в прямом эфире. При этом я никогда не был фанатом французской культуры, а в Париже и вовсе был очень давно. Не то, чтобы она (французская культура) мне чем-то не нравится, но, как говорится, «не торкает» и «не цепляет». Конечно, есть отдельные образцы, которые мне очень нравятся. В Европе, помимо Бенилюкса, мне наиболее близки немецкая и британская культура (именно «британская» в широком смысле слова, т.е. вместе с Шотландией, Уэльсом и, пожалуй, даже Ирландией), в Азии – японская. Но это – моя личная вкусовщина, я прекрасно отделяю свою предпочтения от общекультурного значения. Конечно, Нотр-дам и его сокровища – важнейшая часть не только французской, но и общеевропейской культуры.

Когда я видел кадры пожара, мне казалось, что результат будет похож на последствия ковровой бомбардировки. Руины стен под открытым небом. Однако судя по первым фотографиям с места пожара, ущерб оказался «относительно ограниченным». Башни оказались неповрежедены, и даже своды большей частью устояли. Хотя бы частично сохранились витражи. Это, конечно, относительное утешение, но «могло бы быть и много хуже». Однако погибла крыша. И не только башенка-шпиль XIX века, но и средневековая конструкция кровли, пристроенная, если я правильно понял, еще в XIII-XIV веках. И вот уже это – потеря невосполнимая.

Почти за семьдесят лет до пожара Нотр-Дам, в 1950 году, в Киото сгорел храм Кинкаку-дзи (Золотой павильон), построенный в 1397 году. Поскольку он, как и все японские храмы, был полностью деревянным, то сгорел он целиком. В отличие от Нотр-дам, реставрировать там по сути было нечего – можно было только отстраивать заново. Именно так японцы и поступили – на месте сгоревшего храма была фактически построена реплика, точная копия в масштабе один к одному. Несмотря на это, в 1994 году храм был внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

DSC_0927.JPG
Кинкаку-дзи. Мое фото.

(в данном контексте, я думаю, не имеет значения тот факт, что Кинкаку-дзи был умышленно сожжен обезумевшим монахом, а пожар в Нотр-Даме, скорее всего, был вызван банальным нарушением техники безопасности при проведении реставрационных работ)

Насколько уместно сравнение Нотр-Дама и Кинкаку-дзи? Можно ли считать, что раз воссозданный Кинкаку-дзи получил статус Всемирного наследия, то и пожар Нотр-Дама «не так уж и большая беда», и восстановленный собор будет «ничуть не хуже», чем сгоревший?

Я постараюсь разобраться и ответить на эти вопросы – в меру своей компетенции. По поводу компетенции скажу следующее. Я не являюсь специалистом в области охраны и реставрации памятников истории и культуры, но в процессе учебы и профессиональной деятельности я нередко, что называется, приближался к ней «в плотную». Потом, правда, несколько отдалялся. Тем не менее тема меня всего интересовала и продолжает интересовать. Например, каждые два месяца в мой почтовый ящик падает толстый профессиональный журнал «Монументы, ландшафты и археология Фландрии и Брюсселя» (M&L), и в всякий раз читаю его от корки до корки : ) Кроме того, я много читал и о японской архитектуре, в том числе и о японской теории и практике охраны памятников истории. Хотя, конечно, европейскую архитектуру я знаю гораздо лучше (хотя бы по той очевидной причине, что я пока не в состоянии читать японскую литературу по теме «в оригинале»). Пишу это не в порядке хвастовства (ну разве что самую чуточку : ), а что бы показать, что я размышлял над темой несколько глубже, чем среднестатический «писатель комментариев».

Разные «ценности» памятника истории

Прежде, чем начать рассуждать о ценности памятников истории нужно, как говорят, «договориться о терминах». Мой опыт чтения обсуждений по теме свидетельствует о том, что разные люди вкладывают разный смысл в понятие «историческая ценность», «художественная ценность» и т.д. «Классификация ценностей», которую я предложу далее, не является, конечно, «десятью заповедями». Она не «отлита в граните». Аналогичные схемы мне попадались в разных публикациях по теме, но все-таки дання схема является плодом моих собственных размышлений.

Самое очевидное (в буквальном смысле слова!) – это эстетическая ценность. Думаю, что каждый человек оценивает детали окружающей его действительности по параметру «красиво – некрасиво». В том числе и окружающие его здания. Памятником является то, что красиво. Правда, понятия о том, что такое красиво, меняются со временим. Пятьдесят лет гордость бельгийской архитектуры, ар-нуво (модерн) считалось синонимом дурновкусия и позорной страницей в истории искусства. Но в целом в обществе постепенно складывается консенсус о том, что красиво, а что – не очень.

В качестве подвида эстетической ценности я бы выделил градостроительную ценность. О градостроительной ценности можно говорить в том случае, когда здание (или группа зданий) начинает играть особую роль в городском ландшафте. Тут возможны два случая. Во-первых, архитектурная доминанта. Архитектурная доминанта не обязана быть самым красивым зданием, но при этом она буквально организует городское пространство вокруг себя. Другой, можно сказать противоположный случай – когда группа не особо примечательных зданий создает особую среду. Тот самый случай, когда «сумма больше, чем слагаемые».

Вторая по «очевидности» после эстетической – мемориальная ценность. Мемориальная ценность – это особая категория исторической ценности, но я вынесу мемориальную ценность вперед. О мемориальной ценности можно говорить тогда, когда здание связано с каким-то конкретным «великим» историческим событием, или с конкретным «историческим» человеком. Самый «выпуклый» пример – «родные дома» разных знаменитых людей. Более «мелкие» примеры – мемориальные доски и т.д. Конечно, все памятники («памятники» в прямом смысле слова, т.е. мемориалы, триумфальные арки, обелиски и т.д.) являются образцами сооружений, для которых мемориальная ценность является практически единственным смыслом существования. В качестве подвида мемориальной ценности можно выделить символическую ценность. Это тот случай, когда здание становится символом чего-либо даже в отрыве от конкретного исторического события. Нотр-дам – символ Парижа и всей Франции. Статуя Свободы – символ Америки. «Атомный дом» в Хиросиме – не только мемориал конкретного исторического события (атомной бомбардировки Хиросимы), но и символ движения против атомного оружия.

DSC_0663.JPG
«Атомный купол» (выставочный зал торгово-промышленной палаты), Хиросима. Мое фото.

Исторически эти две ценности были тесно связаны с религией и властью. Не буду утверждать, что так было всегда и везде, но все же в большинстве стран вплоть до XX века самыми монументальными и красивыми были религиозные сооружения. Церкви, мечети храмы… На их строительство и украшение не жалели ни трудов, ни денег. За редким исключением соперничать с соборами по красоте могли только замки и дворцы властителей. Построив Версаль Людовик XIV фактически построил памятник самому себе. Они же (властители) создавали первые памятники в буквальном смысле слова. Пожалуй, первым типом памятника со времен ренессанса были конные статуи королей. Тогда же стали появляться и памятники военным победам: обелиски, триумфальные арки, колонны (конечно, и конные статуи, и триумфальные арки до этого были у римлян). А памятник воинским победам – это фактически памятник власти, эту победу одержавшей.

И в XIX веке, во время возникновения движения за охрану памятников истории эти две «ценности» (если хотите – критерия) играли важную, если не решающую роль. Первые общества охраны памятников истории зачастую состояли из художников и эстетов. На первом месте для них стояла красота здания, а не историческая достоверность, например. Как тут не вспомнить Виоле-ле-Дюка и его «романтические» реставрации во Франции, например! В Англии (наравне со Францией именно эта страна играла важнейшую роль в становлении охраны памятников истории в XIX веке) было гораздо меньше «романтических» реставрации, но и здесь властителями дум фактически были эстеты – Рёскин, Моррис. Только представления о прекрасном у них были иными. Вместо «романтики реставраций» у них была «романтика руин». А вот историки особой роли охране памятников истории в XIX веке не играли. Что же касается искусствоведов (не художников, не эссеистов и не эстетов-философов), то тогда и профессии такой фактически не было.



Ворота Халле в Брюсселе. «Романтическая» реставрация в духе Виоле-ле-Дюка. До и после. Из википедии.

DSC_0214.JPG
«Английские по духу» руины аббатства Виллер-ла-Виль, Бельгия. Мое фото.

Не отставали и власти. Статус национальных монументов нередко присваивался памятникам, связанным с великими событиями политической истории и великими людьми. Например, уже в начале XIX века (точную дату, к сожалению, не помню), еще до принятия «общего» закона об охране памятников истории, в Бельгии был принят закон об охране поля битвы при Ватерлоо. Кстати, интересный казус: объекта-то там как такового и нет, поле – это просто пространство! Но тем не менее – мемориальная ценность имеется.

Тем не менее по мере развития движения охраны памятников в XX веке постепенно стало очевидно, что этих двух «ценностей» недостаточно. Из мемориальной ценности постепенно развилась историческая ценность. Историческая ценность – это ценность памятника, как свидетельства истории, но необязательно ее «великих страниц». Приведу примеры. Застройка рабочих окраин европейских городов как правило не связана с выдающимися личностями, да и эстетическими качествами не часто блещет. Но она – свидетельство величайшего исторического процесса нескольких последгних веков – Промышленной революции. И того, как ее переживали обычные люди. Это же относится и к памятникам промышленной архитектуры. Могут ли быть памятниками истории угольная шахта, доменная печь, портовый склад или гидротехническое сооружение? Конечно – особенно в тех городах и регионах эта промышленность играла ключевую роль в экономическом развитии.


Шахта Цольферайн, Эссен, Германия. Всемирное наследие ЮНЕСКО. Фото из википедии.


Шахта-музей Буа-дю-Казье, Шарлеура, Бельгия. Несет как общеисторическую ценность (свидетельство индустриализации Валлонии), так и более узкую мемориальную ценность (памятник катастрофы 1956 года, в которой погибло 275 горняков). Фото из википедии

Конечно, примеры «исторической ценности» не ограничиваются промышленной архитектурой; я уделил особое внимание этой категории лишь потому, что она мне интересна субъективно. В качестве других примеров можно привести свидетельства между международных контактов.

DSC_0617.JPG
Музей Яматэ (первоначально – жилой дом). Япония, Иокогама, район Яматэ. Построен в 1909 в европейском стиле японским плотником. Свидетельство контактов Японии с Европой и Америкой. Мое фото.

И даже обычную массовую застройку. Иногда в ходе обсуждений проблематики охраны памятников истории можно услышать ехидный комментарии – «Так что, и хрущевки, по-вашему, следует сохранять?» Да, следует. Как свидетельство жизни советских людей в определенный исторический период. Разве не интересно было бы нам увидеть хорошо сохранившиеся древнеримские инсулы? Конечно, не нужно сохранить всю «хрущевскую» застройку, но хотя бы отдельные образцы – надо. Еще лучше – в формате небольшого микрорайона, как образца советского градостроительства.

Во многом развитие понятия исторической ценности связано с развитием исторической науки. Вплоть до конца XIX века она во многом оставалась историей королей и сражений. Но постепенно спектр интереса историков расширился, включив и жизнь обычных людей. Возник интерес к жизнь обычных людей – пробудился и интерес к материальным свидетельствам этой жизни.

А из эстетической постепенно сформировалась искусствоведческая ценность. Да, звучит кривовато, но по-другому затрудняюсь сформулировать (искусство-историческая?). Отличие от эстетической ценности – в большей объективности. Конечно, полная объективность в мире искусства невозможна. Однако взгляд эстета-эссеиста и взгляд искусствоведа (историка искусства) – это «две большие разницы». Искусствовед, как и любой человек, имеет свои предпочтения, свои симпатии и антипатии. Искусствовед, удивительное дело, не обязан любить скопом все искусство «от бизона до Барбизона». Однако, если он профессионал, то он обязан уметь отрешаться от своей вкусовщины и объективно оценивать важность произведения искусства в общем контексте. Например, конкретный искусствовед («архитектуровед») имеет полное право не любить ар-нуво или брутализм, но при этом как профессионал он обязан оценивать эти стили в контексте, как важные течения в истории архитектуры. А «нравится – не нравится» – это уже личное, это для кухни.

DSC_0528.JPG
Дом Советов, Калининград. Характерный пример советского брутализма. Упоминается в иностранных публикациях по истории советской архитектуры. Мое фото.

Так вот искусствоведческая ценность памятника архитектуры – это его ценность, как выдающегося (или, наоборот, характерного) образца какого-либо стиля или течения. В отличие от чисто эстетической оценки, которая может меняться со временем, такая оценка более стабильна.

Конечно, историческая и искусствоведческая ценность нередко сочетаются – а то и конфликтуют! Как, например, оценить «романтические реставрации» XIX века. С одной стороны они искажают исторический облик зданий, их первоначальный художественный образ. И в то же время они уже стали свидетельствами истории становления движения по охране памятников истории!

Последняя и, пожалуй, наименее очевидная для «профана» ценность – документальная ценность. Да, следует помнить, что любой материальный артефакт, в том числе и памятник архитектуры – это не только художественный образ и свидетельство прошлого и источник знаний, настоящий «архив», который может поведать нам много нового. Нужно лишь научиться «читать» его. Количество информации, которая может быть зашифрована в одном (хорошо) сохранившемся историческом здании, просто огромно! Мне, например, доводилось читать исследования того, как проходил процесс миграции голландцев в Америку в колониальные времена. При этом в качестве источников информации выступали… сельские дома! Да, голландские мигранты строили дома по-своему. И благодаря старым домам можно проследить пути их миграций и ареал расселения.

И это – только один из примеров. Планировка жилого дома, например, может многое рассказать о стиле жизни и социальных ролях его обителей. Вспомнить хотя бы тот факт, что в некоторых культурах дома делятся на мужскую и женскую половину. А устройство сельских построек может многое рассказать об организации сельского хозяйства, например.

Но есть и другой уровень. Сами материалы, из которого построено здание, являются носителем информации. Каким образом они были изготовлены? Каково их происхождение? Материально-технические исследования могут многое рассказать и об организации и методах работы строителей (например, плотницкие марки на стропилах), и о производстве строительных материалов. Такие исследования уже близки к работе археологов. Кроме того, они связаны с такой дисциплиной, как «история строительства» (construction history). Эта дисциплина возникла годах в шестидесятых. В отличие от истории архитектуры, которая в первую очередь является подразделом истории искусства, история строительства – подраздел истории техники и экономической истории. Она исследует историю строительной техники (в широком смысле – от истории строительных материалов до истории конструкции зданий) и историю строительства как экономического сектора. Сохранившиеся здания являются самым непосредственным источником для этой дисциплины. Мне, например, доводилось читать диссертацию про историю больших стеклянных перекрытий (вокзальных дебаркадеров, торговых пассажей и т.п.) в архитектуре Бельгии XIX века. Автор, кстати, был не историком, а инженером-строителем. Вряд ли эта работа была бы написана без исследований сохранившихся образцов.


Дебаркадер антверпенского вокзала. Фото из википедии.

Запад есть Запад, Восток есть Восток…

Однако, вернемся к поводу для написания данного эссе, собору Нотр-Дам и храму Кинкаку-дзи. Насколько различны подходы к охране памятников истории на западе и востоке? Насколько уместно их сравнение? Под «западом» я буду подразумевать Европу, под «Востоком» – прежде всего Японию, но в некоторой степени и Дальний Восток (Китай и Корею) в целом.

Отношение к истории – а следовательно, и к ее памятникам – во многом диктуется базовым восприятием времени. На западе время воспринимается линейно. Это восприятие возникло в иудаизме и перешло в христианство. Время (история) имеет начало (творение) и конец (апокалипсис). Время течет от первого ко второму линейно. Каждый момент истории уникален и неповторим.

На востоке время воспринимается – или, по крайней мере воспринималось до интенсивного контакта с западом – циклически. Наблюдаемые человеком природные процессы цикличны. Сутки и год, жизненный цикл человека и животного… По представлениям синтоизма, исконно японской религии, циклическое обновление всего и вся – закон природы. Синтоисты никогда не стремились сохранять материальную форму своих святилищ. Более того, на протяжении многих веков сохранялась традиция ритуальной перестройки святилищ. К настоящему времени она более-мерее «заглохла», но главная синтоистская святыня Японии, Великое святилище Исэ, продолжает перестраиваться каждые двадцать лет. Да, каждые двадцать лет его ритуально уничтожают – и стоят вновь. И так – на протяжении веков.


Главный зал Великого святилища Исэ. Фото из википедии.

Аналогичный подход на протяжении долгого времени распространялся и на буддистские храмы. В Японии немало буддистских храмов, основанных веке в IX – X, но свой нынешний вид они, как правило, приобрели веку к XVI-XVII.

Этот странный с европейской точки зрения подход объяснялся не только религией, но и природным условиям Японии (и это еще вопрос, что первично; быть может, японские религиозные циклические представления как раз и сформировались под влиянием природных условий). Японец всегда жил с осознанием того, что его жилище может быть полностью уничтожено землетрясением, пожаром, тайфуном, цунами… Исторически японцы строили только из дерева (кроме основы замков). Дерево, действительно, более сейсмоустойчиво. Да и в случае чего лучше уж на голову упадет доска, чем кирпич! Но - выигрывали в сейсмоустойчивости, проигрывали в пожароустойчивости. Катастрофические пожары случались и в Европе (как самый известный пример – лондонский пожар 1666 года), но в Японии они случались буквально регулярно. Нельзя сказать, что японцы не пытались с ними бороться. Например в Эдо (Токио) времен сёгуната была пожарная охрана и действовали пожарные предписания (например, о минимальной ширине улиц). Тем не менее горел Эдо регулярно. Поэтичные японцы даже называли городские пожары «цветами Эдо».

Но даже если не случалось никаких стихийных бедствий, долго японский дом не «жил». Дерево – материал недолговечный, особенно во влажном и жарком японском климате.

Таким образом, в Японии никогда не было традиции стоить «на века». Кстати, это не значит, что японцы не ценили старые вещи. Наоборот, одним из ключевых понятий японской эстетики является «моно но аварэ», печальное очарование (старых) вещей. Однако на здания оно обычно не распространялось. Типичный пример объекта моно но аварэ – старая чашка для чайной церемонии. Желательно – с трещинкой или другим знаком времени.

В Японии не было традиции строить на века, но была традиция начинать сначала и восстанавливать утраченное с нуля. Японская культура традиционного строительства прошла сквозь века и сохранилось до сих пор. Конечно, нельзя сказать, что за все это время ничто не изменилось – но тем не менее нить, связывающая мастеров и учеников, никогда не прерывалась. Конечно, по мере внедрения западных методов строительства сфера работы традиционных строителей-плотников постоянно сужалась. Сейчас они занимаются в основном «поновлением» храмов. Но традиция живет и по сей день.

Помимо «пути самурая», есть в японской культуре и такое понятие, как «путь инструмента». Плотник обращается со своим инструментом с уважением, если не сказать – с почтением. Обращение с инструментом чем-то напоминает чайную церемонию. Ученику далеко не сразу разрешают притронуться к инструменту мастера!

Таким образом можно сказать, что и европейцы, и японцы чтут свое наследие. Но – по разному. Для европейцев важен материальный аспект (форма, «древние камни»), для японцев – нематериальный (живая традиция строительного ремесла).

В этом разделе я писал о Японии, но аналогичные традиции (по крайней мере по отношению к живописи) есть и в китайской культуре. Если в Европе изготовление копий было уделом эпигонов или, в лучшем случае, учеников, то в Китае изготовление копии картины считалось выражением высшего уважения мастеру. В китайской культуре копия картины никогда не считалась чем-то «ущербным». Более того, многие картины дошли до нас лишь в более поздних копиях, «списках».

…и какой из этого следует вывод?

Насколько велика пропасть между востоком и западом? Может ли опыт восстановления Кинкаку-дзи представлять хоть какой-то интерес для восстановления Нотр-Дама и европейской практики реставрации в целом?

Прежде всего отмечу, что помимо бросающихся различий, между западным и восточным подходом к уходу за памятниками истории есть и сходства. Да, японцы регулярно «поновляли» свои храмы – но в то же время традиция тотальной перестройки, как в случае святилища Исэ, была скорее исключением. А уж в наше время – тем более. В то же время можно отметить, что и в Европе регулярное «поновление» и перестройка церквей были нормальной практикой вплоть до XIX века. Как я уже упомянул выше, веку к XVII большинство японских храмов приобрело более-менее «стабильный» вид. Японцы не стремились маниакально заменять «все, что попадалось под руку». Скорее, делалась разница между теми элементами, которые требовали регулярной замены (в основном внешние элементы, которые в наибольшей степени страдали от погоды), и теми, которые старались сохранить в первозданном виде. Таким образом нельзя сказать, что японцам было полностью чуждо «уважение к оригинальным материалам».

Европейские принципы охраны памятников истории начали проникать в Японию в конце XIX века. Первый японский закон об охране памятников истории «Закон об охране древних храмов и святилищ» был принят в самом конце XIX века (кажется, в 1896 году, хотя и не помню точно). То есть примерно в то же время, что и в европейских странах. Долгое время в Японии охранялись только культовые здания (как следует из названия закона), но где-то в 1970-х начался поворот. Во-первых, тогда японцы обратили внимание на «европейское» наследие времени модернизации Японии (конец XIX – начало XX века, эпохи мэйдзи и тайсё). До этого времени японцы обращались с этим наследием буквально безжалостно. Первой ласточкой переменившегося стал музей под открытым небом Мэйдзи-мура (буквально «деревня Мэйдзи», эдакий «парк мэйдзийского периода»), открытый в 1965 году. Да, перенос памятников на новое место – не самый лучший способ их сохранения, но, думаю, в то время это был единственный возможный вариант.

DSC_0326.JPG
Церковь Святого Иоанна (1907) в музее Мэйдзи-мура. Перенесена из Киото. Мое фото.

За прошедшие десятилетия многое изменилось. Сохранившееся «европейское» наследие стало визитной карточкой и туристической достопримечательностью таких городов, как Иокогама, Кобе, Нагасаки. Возросший интерес к «европейскому» наследию привел и к росту интереса к европейским принципам охраны и реставрации памятников истории.

Другой важной вехой стал 1975 год, когда в японское законодательство об охране памятников истории была добавлено категория «группы традиционных зданий». Она была введена для охраны комплексной «фоновой» исторической застройки, а не отдельных зданий. К сожалению, практически во всех больших японских городах массив исторической застройки утрачен. По разным причинам – пожары, землетрясения, бомбардировки – а также, не в последнюю очередь, послевоенный экономический бум. «Старого города» в европейском понимании вы не найдете ни в Токио, ни в Киото (в последнем – разве что район гейш Гион с некоторой натяжкой). Однако благодаря закону 1975 во многих небольших городах, сохранивших традиционную застройку, созданы исторические охранные зоны. Например – в Курасики, Саваре, Кураёси.


Курасики, исторический район Бикан. Фото из википедии.

Кстати – случайность или нет – 1975 год был поворотным по отношению к историческому наследию и в Европе. Этот год в Европе был признан «годом архитектурного наследия», и проходил он под лозунгом «монумент не стоит в одиночестве». Этим подразумевалось, что помимо «выдающихся» памятников (соборов, замков и т.д.) не менее важна и фоновая историческая застройка.

Сейчас это может показаться невероятным, но в послевоенной Европе историческая застройка сносилась массово! И не только XIX век, но и более старая. Например, в Бельгии действовала программа «борьбы с трущобами» (ну чем не «муниципальная программа ликвидации ветхого жилья»), в рамках которой только в Антверпене было снесено более трехсот исторически ценных домов! Спору нет: условия жизни в тех домах тогда действительно были на уровне трущоб. Однако опыт показывает, что разумная реновация исторического фонда в комбинации с современным сомасштабным строительством было более успешной стратегией, чем создание «человековейников» на окраинах. Кстати, как и в Японии, в Бельгии несколько снесенных исторических зданий из Антверпена было перенесено в музей под открытым небом Бокрейк.

IMG_20190418_004314.jpg
Карикатура из антверпенской газеты, 1970 год. «Чиновник: а вот тебе еще место под строительство, сыночек!» Ничего не напоминает?

Так что и в Европе о ценности фоновой застройки задумались не так давно. Да, были исключения – например, Брюгге в Бельгии и Нюрнберг в Германии были признаны историческими городами с ценной застройкой еще в конце XIX века, но в целом ценить историческую застройку в Европе начали менее пятидесяти лет назад.

В тоже время и в Европе в последнее время начинают все больше обращать внимание на важность традиционных ремесел в деле охраны памятников истории. Действительно, здание нельзя просто «охранять», рано или поздно его приходится «поновлять» хотя бы в минимальной степени (речь даже не о реставрации в традиционном смысле слова, а скорее о «техническом обслуживании»). Делать это желательно в соответствии со старыми технологиями. А для этого нужны «специальные люди», этим технологиям обученные. Речь даже не о традиционных реставраторах, а о хороших ремесленниках, хотя грань тут, конечно, зыбкая. Таким образом мы видим, что европейцы в какой-то степени пришли к японским принципам! Сохранение архитектурного наследия через сохранение ремесленных навыков.

Но «реконструировать» старые технологии можно только исследуя сохранившиеся памятники истории. Тут получается такой «замкнутый круг наоборот»: чем больше памятников истории сохранилось, тем больше образцов для изучения. В этом плане японцам проще – у них традиция не прерывалась. А как быть европейцам? Приходится изучать сохранившиеся образцы и экспериментировать. Это уже близко к экспериментальной археологии, когда археологи пытаются воссоздать древние технологии с целью понять, «как оно работает». Интересный пример – проект по строительству «средневекового» замка Геделон во Франции. Нет, это не муляж и не туристическая разводка. Цель проекта – строительство замка с нуля с использованием исключительно средневековых технологий. Думаю, что приобретенный таким образом опыт будет полезен и при реставрации обычных средневековых замков.


Строительство замка Гедеон. Фото из википедии.

Что сказать в заключение? Сойдутся ли восток и запад? Думаю, что окончательно не сойдутся. Несмотря на отмеченные точки соприкосновения, основы подхода к сохранению памятников истории остаются принципиально разными. Хотя бы потому, что деревянные храмы и пагоды требуют других методов охраны, нежели каменные соборы. И в то же время сближение есть.

С другой стороны – в Японии есть памятники истории европейского типа, а в Европе – исторические деревянные здания, ставкирки в Скандинавии, например. Так что основа для обмена опытом, несомненно, есть.

P.S. Теперь пару слов о моем принципиальном отношении к реставрации, основываясь на сформулированных мной ценностях. Пожалуй, я отношусь к «минималистам». Мой принцип – «по возможности меньше». При этом я в основном исхожу из документальной ценности. А уж особенно скептически я отношусь к реконструкциям. Даже самая качественная реконструкция в лучшем случае будет обладать эстетической ценностью. Мемориальной – уже вряд ли. Вряд ли «точная копия дома, в котором родился имярек» произведет на посетителя такое же впечатление, что и подлинный родной дом имярека. В то же время я допускаю воссоздание зданий в отдельных случаях. Например, когда на них ложится очень важная символическая нагрузка. Иногда – как раз самим фактом воссоздание. Например, воссоздание старого города Варшавы после войны стало символом возрождения Польши. Другой допустимый случай – важная доминанта, как Фрауэнкирхе в Дрездене. В обеих случаях воссоздание проводилось на высочайшем уровне. Но даже к таким примерам я отношусь с настороженностью. Проблема в том, что распространение практики воссоздания может привести к девальвации оригинала. А тут и до «реставрации со сносом» недалеко. Такой вариант для меня абсолютно неприемлем. Могут спросить, как же я при этом могу защищать японский подход? Прежде всего отмечу, что полная перестройка сейчас и в Японии является исключением. Святилище Исэ – это именно такое исключение, где сам акт перестройки стал более важным культурным феноменом, чем материальное воплощение. Да, японцы с меньшим пиетитом относятся к оригинальному материалу – но при это они стремятся сохранить его там, где это оправдано. К тому же, как ни парадоксально, даже уничтожая материальную форму, японцы сохраняют хотя бы часть документальной ценности памятника. Те самые традиционные методы строительства. Несколько утрируя, можно привести такой пример. Если европейский историк захочет выяснить, как был построен собор триста лет назад, то ему придется изучать массу источников, включая и материальные, т.е. сам собор. Японскому коллеге же будет достаточно просто поговорить с современным плотником! Конечно, это утрировано (думаю, что в какой-то степени методы строительства менялись и в Японии, так что сверка с источниками будет как минимум полезна), но общий смысл, думаю, ясен.

Кроме того, я хорошо отношусь к археологическим восстановлениям-реконструкциям, целью которых является максимально точное воссоздание того, что было утрачено давным-давно, и не имеет сохранившихся аналогов.

DSC_0117.JPG
Реконструкция средневековой рыбацкой деревни Валраверсейде, Бельгия. Мое фото.

P.P.S. Не могу обойти вниманием такое японское явление, как «железобетонные замки». «Железобетонные замки» – это замки, сгоревшие во Вторую Мировую и отстроенные в 50-60-х из железобетона (вечно ваш, кэп). Я видел два таких, в Нагое (только снаружи) и Окаяме (был внутри). Что сказать – снаружи они, конечно, не менее красивы, чем настоящие (эстетическая ценность) но ощущения истории внутри нет. Зато честно – там внутри (по крайней мере в Окаяме) бетонные стены и информация о том, когда замок был отстроен. В тоже время не буду отрицать, что они играют роль доминанты, особенно в Окаяме. Конечно, такой метод «реставрации» не имеет ничего общего с японской традицией ухода за памятниками истории. Я думаю, что это просто болезнь роста – во время послевоенного экономического бума люди стремились ко всему новому. В тоже время, думаю, было желание быстро и дешево создать «новые» достопримечательности. Было бы интересно узнать, что сами японцы сейчас думают об этом практике, как относятся к такой «реставрации». Наверное, есть публикации на эту тему (нужно бы поискать). Вот только скорее всего - только на японском. Что ж, one more reason to study Japanese! Как по мне – пусть стоят. Эстетическую функцию они выполняют, да и кое-какой исторической ценностью тоже уже «обросли». Хотя бы как образец того, как менялось отношение к принципам реставрации. Насколько я знаю, в Японии сейчас уже так не делают (не «восстанавливают» достопримечательности из железобетона). А вот в Китае просто бум такого. При этом японцев хотя бы оправдывает то, что оригиналы были уничтожены во войну. У китайцев же буквальная реставрация со сносом. Я читал о целых «туристических городках» (конкретные примеры так сразу не приведу, но у Варламова проскакивало), которые сносились под ноль, а потом строились заново «из железобетона и с кондиционерами». Это, конечно же, совсем-совсем не дело! Очень надеюсь, что это просто болезнь роста, вызванная экономическим бумом, ростом туризма (а следовательно «быстро и дешево» сделать «новые» достопримечательности), и Китай не доуничтожит то, что пережило Культурную революцию. Впрочем, дальше разивать мысль о Китае не буду по причине недостаточного знания матчасть.

DSC_0356.JPG
Бетонный замок в Окаяме. Мое фото.
Tags: Япония, архитектура, охрана памятников истории, рассуждизмы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments